Человек, который задерживал прощание

Побережье Харака около 4200 года.

Ещё одна история

Сарвек умел заметить мгновение, когда гость собирался уходить. Собеседник ещё сидел, ещё держал чашку, но нижняя рука уже лежала ближе к сумке, а взгляд нашёл дверь. Тогда Сарвек вспоминал историю, которую до этого якобы не решался рассказывать. Он произносил первую фразу тише обычного. Гостю приходилось наклониться, и движение к выходу откладывалось.

Когда пришёл его племянник Амрин, этот приём сработал трижды. В первый раз Сарвек рассказал про хозяина зала, который хотел платить артистам едой, но считал каждую добавку отдельным выступлением. Во второй — про потерянную сценическую обувь. В третий начал историю о том, как впервые ушёл из дома. Амрин поставил сумку обратно на пол. Именно ради этой истории он и приехал.

Племянник собирал семейные голоса для тех, кто редко виделся. Он не был назначен биографом и не обещал написать окончательную жизнь дяди. Мать дала ему несколько писем, родственники прислали короткие записи, а у Сарвека нашёлся целый вечер, который он легко готов был превратить в ночь. К этому времени пожилой рассказчик почти перестал ездить с выступлениями, но ещё умел заполнить комнату так, что она казалась зрительным залом.

Он снимал жильё над небольшой лавкой в приморском городе Харака. Из окна были видны пристань и край воды между крышами. На стене висела старая афиша с его именем; вблизи становилось заметно, что имя стояло не первым. На столе лежали письма, которые он собирался разобрать, рядом — письма, которые уже разобрал и почему-то положил обратно. Сарвек уверял, что знает разницу между двумя стопками.

Амрин включил запись только после вопроса и согласия. Сарвек сразу выпрямился. Кожа на лице стала чуть ярче, голос приобрёл мягкую округлость. До этого он жаловался на лестницу, теперь рассказывал, как однажды прошёл всё побережье почти без отдыха. Амрин не стал напоминать о лестнице. Ему нравилось превращение, и он ещё не знал, насколько сильно желание сохранить живого дядю повлияет на то, что он согласится услышать.

Уход, которого все ждали

Сценическая версия начиналась с закрытой двери. Юный Сарвек будто бы стоял за ней с маленьким дорожным футляром, пока домашние спали. За стеной уже двигался утренний обоз артистов. Он сделал шаг, не оглянулся и с тех пор нигде не задерживался достаточно долго, чтобы его могли запереть снова. В нужном месте он делал паузу; слушатели почти всегда понимали, что должны восхититься.

Сестра Ресса помнила другое. Она собирала ему еду и спорила с ним из-за лишнего плаща, который он не хотел брать. Мать была сердита не на сам отъезд, а на то, что он объявил решение после того, как за него уже договорились о работе на берегу. Дверь оставалась открытой. Несколько соседей пришли проводить, и Сарвек так долго прощался, что артистам пришлось за ним вернуться.

Разница была больше, чем неточность декорации. В первом рассказе свободу отвоёвывал один человек. Во втором его уход обеспечивали другие: кто-то готовил еду, кто-то менял рабочую договорённость, кто-то обещал сообщать домашние новости. Сарвек не придумал своего желания уехать. Он действительно хотел сцены, чужих лиц, дороги, где его не знали по давней неудаче. Но позднее очистил желание от помощи, сделав его более удобным для аплодисментов.

Амрин знал версию матери и спросил про плащ. Дядя улыбнулся, будто обнаружил ловкого партнёра по выступлению. Сказал, что плащ был уродлив и потому не заслуживал места в истории. Потом добавил, уже без сценической паузы, что Ресса выбрала ткань, которая почти не пропускала ветер. Он носил её долго. Отрезанный край сохранился в подкладке футляра, куда ставили сосуд с водой.

Это признание не разрушило легенду одним ударом. Сарвек снова рассказал про закрытую дверь, только теперь назвал её дверью в собственной голове. Амрин засмеялся, а потом рассердился: дядя умел превратить любое возражение в новую удачную концовку. Он попросил оставить обе версии без примиряющей фразы. Сарвеку просьба не понравилась. Некоторое время он пил остывшее питьё и смотрел на воду, словно интересный гость вдруг занялся скучной работой.

Работа между огнями

Первые поездки не были бесконечным праздником. Сарвек разгружал вещи, раскладывал сиденья, договаривался о ночлеге и слушал, как более известные исполнители спорят о порядке выхода. Ему давали короткие промежутки между номерами, когда зрители ещё разговаривали или искали место. Он научился начинать так, чтобы слушатель захотел услышать вторую фразу. Это умение позднее сохраняло гостей у его стола.

В маленьких приморских залах публика не состояла из благодарных ценителей. Одни приходили отдохнуть после работы, другие — увидеть знакомого, третьи — переждать дождь. Где-то громко ели, где-то у дверей спорили о доставке, где-то ребёнок повторял последнюю шутку, не понимая её. Сарвек любил такую публику, пока она смеялась вовремя. Когда не смеялась, объявлял зал тяжёлым и долго объяснял коллегам, почему дело не в нём.

Рассказчик работал голосом, паузой, движением нижних рук и положением верхних вексов. Широкое раскрытие перепонок требовало места, поэтому в тесном зале он сокращал жест, а не притворялся, что стены отступят. Цвет кожи мог сопровождать волнение, но не заменял речь точным кодом. Один зритель видел в изменении оттенка стыд, другой — возбуждение. Сарвек охотно пользовался неоднозначностью, особенно когда шутка могла обидеть хозяина помещения.

Он не всегда сочинял всё сам. В дороге обменивались сюжетами, покупали право на определённую программу, повторяли услышанное с изменениями. Иногда имя первого рассказчика терялось честно, иногда исчезало слишком удобно. Сарвек помнил, кто научил его задерживать последнюю фразу до смешка, но в поздних интервью любил изображать это собственным открытием. Для соседей по сцене он мог быть щедрым помощником и раздражающим присвоителем в одном вечере.

В одном городе молодой исполнитель вышел с историей, которую Сарвек считал своей. Старший устроил тяжёлый разговор, а потом обнаружил в старой записи, что сам когда-то перенял её у третьего. Он не извинился перед всем залом — зал уже разошёлся. Он отправил молодому короткое сообщение и предложил разделить оплату следующего вечера. Молодой отказался выступать вместе, но деньги за своё участие получил. Сарвек позднее рассказывал этот случай как доказательство собственной способности признавать ошибку. Отказ партнёра в его рассказе обычно не звучал.

Мэйли не собиралась быть воспоминанием

С Мэйли он познакомился на долгой остановке между поездками. Она составляла расписания небольшой труппы и иногда пела в заключительной части программы. Сарвек говорил, что полюбил её голос. Мэйли отвечала, что он прежде всего полюбил человека, который находил ему сухое место для сна и помнил, где лежит запасной сценический пояс.

Это была не вся правда, но полезная её часть. Вместе они провели много дорог. У них появился маленький общий обычай: в каждом новом месте искать еду, которую продавец считал самой обычной. Так они узнавали города не только по залам. Сарвек выбирал самый выразительный рассказ продавца, Мэйли — место, где можно было спокойно сидеть. Иногда они спорили, что важнее, и ели порознь, а вечером делали вид, что это было заранее принятое решение.

Однажды они остались ночевать в пустом зале: хозяин обещал комнату, но комната оказалась занята его роднёй. Сарвек тогда уже умел выражать возмущение так, что окружающим хотелось поскорее исполнить обещанное. Он начал с достоинства артистического труда, дошёл до условий прежней договорённости и остановился только потому, что Мэйли увела его за край помоста. Там она показала ему принесённое с улицы одеяло. По одеялу ползла вода. Пока он защищал достоинство, их вещи лежали под протекающим навесом.

В семейном рассказе это был смешной эпизод. Но Сарвек помнил и другое: как Мэйли стояла в пустом зале, раздвинув нижние руки с мокрым полотнищем, и не могла решить, куда его положить. Ему вдруг захотелось сделать для неё что-нибудь без свидетелей. Он собрал сухие накладки со зрительских скамей, поставил их на ребро, устроил из оставшихся подобие лежанки. Мэйли провела пальцем по одной накладке: на ней осталась сахарная пыль от чьего-то угощения. Она смахнула её на пол, а потом ещё долго ловила на ладони маленькие блестящие крупинки. Мэйли сказала, что теперь они окончательно стали частью мебели. Он ответил, что всегда мечтал о почтенной сидячей роли.

Свет оставили только за помостом. Зал, который ещё недавно казался тесным, превратился в тёмное пространство с отдельными блестящими головками креплений. В пустоте слышались щелчки остывающей крыши. Мэйли распустила пояс, осторожно освободила перепонки от дорожной ткани и долго сидела, глядя на собственные ноги. Потом попросила Сарвека отвернуться: она хотела переодеться, а он даже молчал так, будто ждал следующего номера.

Когда он повернулся обратно, она уже устроилась на сухих накладках. Для него осталось неудобное место у края. Сарвек не стал требовать равного раздела; подвинул туда футляр, положил на него нижнюю руку и объявил, что это лучшая ложа в зале. Мэйли спросила, входит ли в стоимость право наконец уснуть. Он хотел ответить шуткой, но она начала напевать — тихо, без того ровного начала, которым на сцене просили тишины. Песню о комнате она сочинила в дороге и ещё меняла слова.

В корзине лежит дорога,
свёрнутая вместе с платьем.
Я вынимаю платье —
дорога падает на пол.

В комнате нет окна,
но ты говоришь: «Утро».
Откуда ты знаешь утро,
если всё время смотришь на меня?

Я отвернусь к стене.
За стеной кто-нибудь проснётся.
Он отодвинет чашку.
Вот и всё наше море.

Сарвек помнил, что сперва не понял последнюю строку. Ждал моря настоящего: большого, шумного, удобного для красивого окончания. Мэйли сказала, что ей хватит звука чашки, если утром её не заставят немедленно собираться. Он пообещал не будить. И не разбудил — даже когда хозяин зала заглянул забирать накладки. Впервые за долгое время Сарвек сам вышел договариваться тихо.

— Хорошее обещание, — сказал Амрин. — Которое ты выполнил.

Сарвек пожал плечами. Он не любил, когда удачный поступок выглядел маленьким, но сейчас почему-то не захотел его увеличивать. Мэйли проснулась поздно, рассердилась, что пропустила продавца горячей еды, и они доедали вчерашнее. Потом она долго смеялась над следом шва на его щеке. У него затекла рука, и застёгивать дорожный пояс пришлось ей. Весь следующий переход он хвастался, что наконец научился отдыхать; она отвечала, что научился неудобно лежать.

Амрин попросил повторить песню. Дядя начал, сбился на слове «утро» и попробовал взять звук ниже. Голос не слушался. Сарвек с досадой махнул рукой: вот что сделала с ним эта лестница, это побережье, эта проклятая сырость. Племянник ничего не стал возражать сырости. Он напел первую строку сам, без уверенности, и дядя подхватил следующую. До конца они дошли нестройно, растеряв мелодию почти целиком.

После песни Сарвек долго перебирал край своего шарфа. Амрин уже знал достаточно, чтобы спросить, почему же они тогда не остались. Но не спросил. В комнате только что побывала молодая Мэйли, сердитая, сонная и способная превратить чужой зал в место, где можно спать. Племяннику хотелось немного посидеть с ней, прежде чем снова искать причину следующего отъезда.

В поздних воспоминаниях Мэйли почти всегда улыбалась. Письма показывали, что она много сердилась: на задержанные деньги, на чужую беспечность, на самого Сарвека, который обещал закончить разговор и начинал ещё одну историю. Ей хотелось остаться в одном городе хотя бы на длительный период. Он соглашался после каждой особенно трудной поездки и переставал соглашаться, как только приходило интересное приглашение.

Они расстались без единственной большой сцены. Мэйли приняла постоянную работу, Сарвек уехал на следующий маршрут. Он оставил часть вещей, словно этим сохранял продолжение. Через некоторое время она отправила их ему, аккуратно сложенные, вместе с запиской о стоимости перевозки. Он обиделся именно на счёт: тот превращал красивую неопределённость в конкретную отправку, за которую кто-то уже заплатил.

Позже они иногда переписывались. Мэйли не исчезла из мира после его отъезда: у неё были новые друзья, работа, отношения, о которых он знал неполно. Амрин спросил, можно ли включить её письма в семейную запись. Сарвек сказал, что сначала нужно спросить её саму. Это был один из немногих ответов вечера, после которого он не добавил эффектной истории.

Рассказчик после дороги.

Когда не вернулся вовремя

Из дома ему писали регулярно, даже когда ответы приходили редко. Ресса сообщала о покупках, о ссорах у пристани, о том, что мать опять отложила часть еды для гостя, которого никто не ждал. Сарвек читал такие сообщения между выступлениями и обычно думал, что ответит после следующего. На следующий день письмо уже лежало под другой вещью, а необходимость ответа превращалась в слабое чувство вины, удобное тем, что не требовало немедленного действия.

Когда мать стала тяжело болеть, Ресса попросила его приехать. Он находился на маршруте с хорошими сборами и должен был вскоре получить оставшуюся оплату. Сарвек решил закончить несколько выступлений, затем возвращаться. Дорога заняла дольше ожидаемого. Ко времени его приезда мать умерла, а сестра уже прожила первые дни без неё.

В одних пересказах виноватым оказывался задержанный рейс. В других — распорядитель, не желавший отпускать артиста. Обе трудности существовали, но не отменяли того, что Сарвек первоначально решил подождать. Он мог уехать раньше ценой денег и обязательств. Нельзя доказать, что ранний отъезд непременно дал бы ему последнюю встречу; можно сказать, что он сам уменьшил возможность её получить.

Ресса не сказала ему всего сразу. В день приезда она показала, где лечь, и поставила перед ним еду. Позднее он вспоминал это как знак, что сестра его поняла. Она объясняла иначе: не могла смотреть, как он стоит посреди комнаты с дорожной грязью и не знает, что делать с руками. Накормить не означало простить. Сарвек долго не хотел различать эти действия, потому что первое у него было, а второго он не умел попросить.

Амрин спросил, что именно сказала мать перед смертью. Сарвек начал отвечать и остановился. Он не присутствовал. Ему пересказывали отдельные слова, но он уже не был уверен, где пересказ, а где то, что он сам много лет представлял. В записи осталось молчание, затем его признание, что этой сцены он рассказать не может. Для рассказчика, привыкшего оживлять любое отсутствующее место, это оказалось почти физическим усилием.

Сестра, которая осталась

Ресса не любила, когда её жизнь описывали как жизнь той, которая осталась. Она действительно не ездила с труппой, но меняла работу, училась распоряжаться небольшими запасами, выходила из неудачных договорённостей, растила Амрина и спорила с соседями так, что те помнили её лучше гастролёра. Дорога была не единственным местом, где происходили события.

Сарвек присылал ей подарки. Иногда удачные: лёгкую ткань, удобную чашу, редкую запись любимого голоса. Иногда вещи, показывавшие, что он помнит прежнюю сестру, а нынешнюю знает плохо. Он однажды привёз слишком яркий праздничный пояс и обиделся, не увидев его на ней. Ресса спросила, хочет ли он сделать подарок или назначить ей внешний вид для собственного удовольствия. Пояс потом носил Амрин в детской игре; Сарвек старался не смотреть.

Деньги он тоже присылал, но нерегулярно. Ресса принимала их, не называя достаточной заменой присутствия. Ему хотелось, чтобы благодарность закрывала старую тему, ей — чтобы помощь не требовала отказа от собственного воспоминания. Они могли тепло разговаривать о новом соседе и тут же замолчать, если он произносил «мы тогда всё пережили вместе». В этой фразе сестра слышала присвоение той части, которой он не видел.

Амрин рос между версиями. Мать не запрещала любить дядю, а дядя не всегда понимал, что любовь к нему не делает племянника союзником против неё. В детстве Амрин ждал приезда Сарвека: тот показывал смешные движения, привозил истории и не заставлял заканчивать работу прежде, чем начать игру. Взрослым он понял, что возможность быть весёлым гостем часто оплачивается чьим-то трудом после ухода гостя. От этого ранняя радость не стала ложной, но перестала быть полным объяснением семьи.

В день записи Ресса позвонила узнать, успеет ли сын на обратную дорогу. Сарвек услышал её голос и немедленно стал бодрее. Они обменялись несколькими обычными фразами. Он не воспользовался звонком для большого примирения перед включённой записью; Амрин выключил её раньше. Ресса спросила, есть ли у брата тёплая одежда. Он ответил, что теперь ему трудно избавиться от лишних плащей. Она коротко рассмеялась, и этим разговор закончился.

Смешной голос

Одним из самых удачных его номеров был разговор приезжего с местным хозяином ночлега. Сарвек изображал приезжего с непривычным произношением, растягивал окончания, заставлял его путать похожие слова. Публика легко понимала, кто здесь чужой. Рассказчик уверял, что смеётся над общим недоразумением, хотя большая часть смеха доставалась тому, кто хуже владел местной речью.

В одном портовом зале после выступления к нему подошла работница, недавно переселившаяся с другого участка побережья. Она сказала, что на следующей смене коллеги будут разговаривать с ней его голосом. Сарвек ответил, что не имел в виду её лично. Работница пожала плечами: от этого завтрашний разговор не изменится. Она не просила запретить ему выступать и не собиралась спорить о свободе искусства. Ей нужно было сказать, что удачный номер продолжится там, где самого рассказчика уже не будет.

Он запомнил её слова, но не сразу убрал номер. Тот приносил надёжный смех, особенно в трудном зале. Сарвек попробовал поменять роли и сделать смешным самоуверенного хозяина. Часть зрителей приняла новую версию, часть ждала прежнего голоса и просила его вернуть. Ему пришлось обнаружить, что привычная любовь публики иногда зависит от вещи, которую он сам уже не хочет делать.

В семейной записи он сначала сказал, что больше никогда не использовал старый вариант. Потом вспомнил один поздний вечер, когда программа шла плохо и он вернулся к знакомому. Амрин не знал об этом выступлении и не мог бы его поймать. Признание появилось не от доказательства на столе, а потому, что Сарвеку самому стало тесно внутри слишком хорошего собственного ответа.

Он не помнил имени работницы. Лицо тоже сохранилось смутно. Зато помнил, как она держала сложенный рабочий пояс и не пыталась говорить тише, когда рядом проходили другие. В поздних версиях ему хотелось подарить ей выразительную последнюю фразу. Амрин спросил, была ли фраза на самом деле. Сарвек ответил, что нет, и впервые сам засмеялся над тем, сколько улучшений требует у него обычное чужое замечание.

Номер не исчез из всех старых записей. Кто-то продолжал пересылать прежний вариант, не зная о поздней переделке, а кто-то знал и предпочитал старый. У рассказчика не было власти собрать обратно каждый однажды подаренный смех. Это обстоятельство мешало ему считать изменение удачной концовкой. Оно оставалось частью работы, последствия которой продолжались без его участия.

Публика, которой нет

С возрастом поездки стали стоить больше сил. Не произошло одного окончательного прощального выступления, после которого жизнь аккуратно разделилась на сцену и память. Сарвек отказывался от дальних приглашений, принимал ближние, затем отменял и их. На афишах его имя сначала становилось меньше, потом появлялось только на отдельных вечерах. Он говорил, что выбирает свободу, и сердился, если его переставали звать.

В приморском городе его ещё узнавали. Одни просили повторить старую шутку, другие путали с другим исполнителем. Сарвек исправлял ошибку с удовольствием, пока однажды не понял, что посетителю после исправления уже нечего ему сказать. Тот любил не его, а смутное воспоминание о хорошем вечере. Рассказчик остался стоять у прилавка, ощущая нелепое желание доказать, что тоже достоин такого воспоминания.

Его соседка Эвра работала рано и не интересовалась знаменитостью жильца. Она приносила ему часть общей покупки, когда заказывала слишком много, и просила не начинать рассказы на лестнице, где нужно разойтись с сумками. Сарвек называл её самой трудной публикой. Эвра отвечала, что вообще не покупала билета. Он пересказывал эту реплику знакомым и постепенно начал использовать её как собственное вступление.

Однажды она услышала и потребовала назвать автора. Он назвал, преувеличенно торжественно, заставив присутствующих смеяться. Позже Эвра сказала, что ей не нравится, когда обычную просьбу превращают в номер. Сарвек хотел возразить, что сделал её смешной, но не произнёс. Он знал цену этого возражения лучше, чем был готов признать.

В комнате он иногда репетировал, хотя выступление не было назначено. Повторение позволяло почувствовать форму времени: начало, нарастание, пауза, ответ. Тишина после удачной фразы беспокоила сильнее, чем слабый голос. Тогда он включал старую запись со смехом, слушал немного и выключал до конца. Записанный зал оставался там, где он уже не мог ничего изменить.

Красный шарф

Самой заметной вещью в комнате был потёртый красноватый шарф. Сарвек пользовался им на сцене: обозначал чужого персонажа, прятал предмет, оборачивал вокруг футляра, превращал в край воображаемой двери. В домашнем рассказе шарф подарила Мэйли перед первым большим успехом. На старой фотографии он появился раньше их знакомства.

Амрин заметил это не ради разоблачения. Он пытался подписать снимок и спросил дату. Сарвек рассердился: теперь весь вечер будто состоял из вещей, которые он помнил неправильно. Он предложил племяннику записывать шкаф, если тот доверяет шкафу больше живого свидетеля. Амрин ответил резче, чем хотел, что шкаф хотя бы не меняет историю, когда ему неудобно.

Они долго молчали. Потом Сарвек достал из ящика другой, короткий кусок ткани. Мэйли действительно подарила ему шарф, но тот износился и был разрезан на подкладки. Красноватый он купил сам. За годы два предмета соединились: один лучше выглядел, другой нёс нужную память. Это не было ни совершенно невинной путаницей, ни расчётливым обманом с первого дня. Удачный рассказ постепенно занял место, где прежде лежали две разные вещи.

Амрин предложил сфотографировать оба. Сарвек согласился, но попросил не класть маленький кусок на грязный край стола. В этой просьбе было больше определённой нежности, чем в красивом рассказе о подарке. Он сам разгладил ткань нижней ладонью и некоторое время не отпускал её. Племянник сделал снимок после того, как рука отошла, не превращая каждое движение в трофей биографа.

Фотография показывала два предмета, но не измеряла привязанности и не объясняла, сколько в путанице было защиты от стыда. Снимок помог удержать различие, которое свидетель терял. Для всей остальной жизни по-прежнему требовались слова — и осторожность к удобству, с которым слова закрывают пустое место.

Не последнее слово

К ночи Амрин перестал пытаться собрать один законченный рассказ. В записи оставались смех, раздражение, чужие имена, молчание перед сценой смерти матери. Сарвек попросил убрать несколько личных подробностей, касавшихся Мэйли; племянник согласился до отдельного разговора с ней. Остальное они не решали за весь семейный круг. Это была встреча двух людей, а не право одного вечера распорядиться памятью всех отсутствующих.

Сарвек спросил, получится ли он в этой записи неприятным. Амрин ответил, что местами уже получился. Затем добавил, что всё равно хотел приехать. Дядя ожидал более утешительной формулы и сперва обиделся. Потом спросил, можно ли оставить и этот ответ. Он впервые за вечер не предложил племяннику, как лучше его произнести.

На обратную дорогу Сарвек дал ему еду, тщательно завёрнутую в плотную ткань. Амрин заметил сходство с историей отъезда и промолчал. Не каждый повтор требовал немедленного толкования. Дядя нашёл ещё один повод задержать его у двери, но на этот раз Амрин сказал, что опоздает. Сарвек кивнул и отступил, оставив проход свободным.

Позже он отправил Рессе короткое сообщение: сын уехал вовремя, еда с собой, у окна стало прохладно. Он не написал о том, что многое понял. Сестра ответила, чтобы закрыл окно и не забывал есть сам. Сарвек перечитал её слова, положил прибор рядом с письмами и действительно закрыл створку.

Перед сном он начал вполголоса старую историю. Из-за стены постучала Эвра: ей рано вставать. Он замолчал посреди фразы. Некоторое время сидел неподвижно, потом улыбнулся, не имея перед собой зрителя. У истории могло быть хорошее продолжение. Сегодня ему придётся подождать.