Дельта Тар. Вода, которую нельзя запереть

Дельта Тар. Три Порога, −742 и 4200 годы Единого счёта.

Утро у нижнего затвора

Сначала просыпается не рынок, а верёвка. Ночная влага делает её тяжёлой; она скользит по камню с коротким звуком, который слышно из домов над каналом. Затем отзывается колесо. В нижней части дельты Тар этот звук долго заменял общественные часы: пока затвор закрыт, можно ещё лежать; когда колесо повернулось дважды, лодочникам пора к причалам.

Утром, о котором пойдёт речь, смотрительница Иара пришла к затвору раньше помощника. Она провела нижней рукой по шву между двумя досками. Вода выходила ровной ниткой, без песка. Это было хорошо: мутная струя означала бы, что поток уже начал вымывать основание. Верхние вексы Иара стянула мягкими перевязями. Их перепонки легко цеплялись за выступающие шплинты, и возле работающего ворота никакая красивая поза не стоила разорванной кожи.

Помощник Сев принёс мерную рейку и завтрак в плетёном футляре. Он опять поставил футляр на мокрый парапет. Иара переставила его молча. В течение дня она могла возражать старосте, спорить со сборщиком пошлины и отказаться открыть затвор для богатой грузовой лодки; объяснить Севу, почему еду не кладут туда, где только что лежала смазанная цепь, ей казалось труднее всего.

— Ниже вчерашнего, — сказал он, опустив рейку.

— Здесь ниже. У дальнего столба ты ещё не был.

Сев уже держал резец над табличкой. Он остановился. Позднее именно эту остановку он вспоминал чаще самого спора о воде: ещё ничего не произошло, но слово, обозначающее увиденное, едва не превратилось в утверждение о целом рукаве реки.

В −742 году Три Порога жили по местным очередям воды. Даже после Договора Единства право поднять доску затвора оставалось предметом спора между соседями.

Пока они ждали, когда успокоится вода возле рейки, Сев открыл футляр. Ломти ещё сохраняли тепло, а на дне лежала маленькая чашка густой подливы. Он принёс две порции, хотя Иара об этом не просила. Прежде она обычно говорила, что поест после обхода, и забывала до следующего. Сев уже научился не спорить: просто ставил вторую чашку на сухое место.

Иара отломила край ломтя и заметила, что он подгорел. Сев сказал, что так задумано. Она спросила, в чём состоит замысел. Он подумал и ответил: чтобы съедать медленнее. Иара попробовала ещё раз, на этот раз без замечания. Некоторое время они ели молча, глядя, как под воротами тянется водяная нитка. В утреннем воздухе смешались запахи тёплой корки, мокрой верёвки и речного ила.

Потом Сев показал ей новую застёжку на футляре. Старую он потерял, пытаясь закрепить груз в дождь, и несколько дней завязывал крышку неловким узлом. Новая застёжка была вырезана из обломка ненужной ручки. Она не подходила по цвету, зато закрывалась одним движением нижней руки. Иара проверила её дважды и вернула футляр. Это был её обычный способ похвалить вещь: пользоваться ею так, словно ей уже можно доверять.

Для Сева место возле затвора стало своим не в день, когда ему впервые заплатили. Раньше он приходил осторожно, стараясь не касаться чужих инструментов. Теперь у него была сухая полка, где можно оставить завтрак, и человек, который помнил, как долго он возился с застёжкой, хотя ни разу не спросил, почему так долго. Даже самые необходимые обязанности держатся не на одной дисциплине. Иногда их удерживает чьё-то негромкое ожидание, что ты придёшь утром.

Почему дельта собирает людей

Тар приносит к морю не только воду. Взвесь оседает там, где поток теряет скорость; мелкие частицы заполняют промежутки между более крупными, старый рукав мелеет, новый ищет дорогу через низину. Земля здесь не имеет окончательного вида. Тот, кто получил поле от родителей, наследует также обязанность время от времени доказывать, где это поле начинается.

На высокой карте граница кажется линией. С лодки она распадается на тростник, открытый плёс, мягкий берег и полосу, которая бывает сушей только часть суток. Поэтому жители различают берег владения и берег работ. Первый отвечает на вопрос, чей урожай; второй — кто обязан прийти, когда вода начинает разбирать насыпь. Эти границы могут не совпадать. Вдовое хозяйство, потерявшее поле, ещё сохраняет долю в лодочной пристани; мастер, арендующий дом, обязан участвовать в очистке канавы, хотя не владеет ни одним участком.

У Трёх Порогов три протоки соединяются перед старой наносной грядой. Название обозначает не водопады, а три ступени деревянных затворов. Верхний рукав удобен для грузовых лодок. Средний питает поля и мастерские. Нижний открывается к солоноватым отмелям, где собирают съедобные прибрежные организмы и разводят молодь промысловых животных. Перекрыть один рукав означает изменить работу двух других.

Течения задаются не одним расписанием спутников. Их меняют речной сток, ветровой нагон и приливная составляющая. Даже хорошая таблица приливов не сообщает, сколько осадков выпало в верховьях. Поэтому служба смотрителя выросла вокруг сравнения местных наблюдений. Рейку у затвора читают вместе с рейкой на дальнем столбе; показания ставят рядом с отметкой ветра и состоянием верхнего канала. По одному числу нельзя решить, открывать ли ворота.

Дельта плодородна, но плодородие не равно изобилию. Вода, оставленная на поле слишком надолго, повреждает корни выращиваемых культур; вода с морской примесью оставляет соли после испарения. Подъёмная насыпь защищает дом и одновременно меняет путь разлива к соседу. Успешное хозяйство умеет не просто взять воду, а вовремя отдать её дальше. Именно эта зависимость делает дельту подходящим местом для рождения права — и неудобным местом для красивых представлений о естественном согласии.

Три Порога: протоки, берега и дома.

Дом, в котором слышно соседей

Жилище смотрителя устроено над мастерской, на каменном основании. На нижнем уровне держат инструмент, сети и тяжёлые сосуды; спальные ниши подняты выше следа самого большого памятного разлива. Между нишей и стеной оставляют проход для верхних вексов. Узкая дверь, через которую удобно пройти существу с двумя руками, для Xha’Ruun превращается в ежедневное повреждение перепонок. Поэтому внутренние проёмы здесь шире, а мебель чаще сдвинута к середине стены, а не придвинута к углу прохода.

Пол не делают совершенно гладким. На мокром камне нужна опора, особенно когда нижние руки заняты грузом, а верхняя пара удерживает равновесие. Перед домашним порогом вырезают короткие поперечные борозды. По их износу можно отличить старую дверь от поздней перестройки. В домах, переживших несколько разливов, порог оказывается самым тщательно отремонтированным предметом — над ним меняют балки, вокруг него перекладывают стены, но борозды стараются сохранить.

Готовят в общем дворе. Прибрежная похлёбка пахнет дымом и кислой закваской; её подают с плотными ломтями печёной массы из местного крахмалистого сырья. Для жителей важнее другое: похлёбку можно раздать многим, пока лодочная команда возвращается по одному. Общий котёл поддерживает ритм труда, который не укладывается в одновременный семейный обед.

Соль ценят, но её избыток выдаёт плохую хозяйку или плохой сезон. Первое суждение несправедливо, второе неполно. Сосуды теряют влагу с разной скоростью, доходы дворов различаются, свежая вода иногда уходит на промывку зерновых хранилищ. В домашнем споре скрыта работа всего поселения. Когда на суде говорят «у них в котле солоно», это может быть оскорблением, а может быть свидетельством о состоянии колодца. Для записи нужно выяснить, что именно утверждает говорящий.

Вечером над двором натягивают ткань. Она не защищает от серьёзного дождя, зато приглушает свет и обозначает пространство, куда можно прийти без формального приглашения. За общим столом обсуждают починку лодки, обучение младших, цену волокна и чью-то неудачную попытку ухаживания. Никакой великий закон не занимает всех разговоров.

Год низкой воды

Договор Единства был подписан в −750 году. Это предшественник позднего Совета, а не создание уже готового планетарного государства. Через восемь местных лет договор дошёл до Трёх Порогов в виде сборщика, печати и обязанности подавать одинаково оформленные сведения о грузах. Сведения о воде ещё оставались местным делом.

В тот сезон верхние каналы получали меньше притока. На этом сходились все наблюдатели, но никто не знал полной величины недостатка. Дальние станции пользовались разными мерными основаниями; часть рейки отсчитывалась от камня, часть — от поверхности отмели, которая за годы поднялась. Два честных смотрителя могли прислать одинаковые отметки, обозначавшие разную глубину. Техническое расхождение становилось подозрением в обмане раньше, чем его успевали проверить.

На верхнем рукаве стояли зерновые склады торгового дома Арек. Хозяева требовали удержать уровень, иначе нагруженные лодки не пройдут к причалу. Ниже начинались поля, которым нужна была очередная подача пресной воды. Ещё ниже сборщики отмелей жаловались, что после долгого закрытия ворот солоноватая вода остаётся в мелких заводях. У каждой стороны были реальные потери. Нельзя было решить спор, обнаружив единственного жадного противника общественного блага.

У дома Арек имелись письменные обязательства перед перевозчиками. У полевых дворов — прошлогодние долговые зарубки. Сборщики отмелей предъявляли корзины с погибшей молодью, которую никто не умел оценить по рыночной цене до наступления промыслового сезона. В системе, где доказательством признавалась прежде всего заранее оформленная сделка, верхний причал начинал спор с преимуществом. Оно выглядело как простое уважение к документам.

Иара предложила открыть средний затвор на часть ночи, а утром провести две самые мелкосидящие лодки. Дом Арек отказался: его груз был уже размещён по партиям, и перегрузка требовала новых рабочих. Полевые дворы согласились, но захотели получить обещание следующей подачи. Сборщики отмелей не приняли план вовсе. Они спрашивали, кто будет смотреть на воду ниже, пока остальные делят её наверху.

Так появился вопрос, который пережил засуху: имеет ли право участвовать в решении тот, чья потеря ещё не стала товаром? Для поздних комментаторов он звучит как абстрактная формула справедливости. Для Мирен, представителя нижних причалов, он означал, что через несколько недель нечего будет положить в котёл детям её двора. Она не предлагала философскую школу. Она требовала место у стола.

Разломанная печать

Слушание назначили в помещении сушильни. Там был длинный стол, а главное — широкий вход: участники могли стоять, не прижимая верхние конечности к соседям. На почётном месте положили печать сборщика. Остальные принесли собственные мерки. Разница между ними обнаружилась, когда одну и ту же чашу наполнили из двух сосудов с одинаковым названием.

В поздней школьной версии на этом месте все смеются, понимают ошибку и принимают общий эталон. На этом слушании смеха не было. Разница означала, что кто-то много лет получал меньше обещанного или отдавал больше, чем считал. Признать общую меру было проще, чем решить, следует ли пересчитать прежние долги. На этом вопросе слушание едва не распалось.

Сев положил перед собранием таблицу Иары. Рядом с каждой отметкой стояло место наблюдения; там, где рейку не читали, оставалось пустое поле. Сборщик хотел заменить пустоты повтором предыдущего значения, чтобы форма выглядела законченной. Иара отказалась. Пустота в записи была неудобной, но она обозначала вполне определённый факт: измерения не было. Число, добавленное ради аккуратности, превратило бы отсутствие знания в ложное свидетельство.

Мирен первой поддержала смотрительницу. Ей не нравились предложенные доли, однако пустая клетка давала возможность потребовать наблюдения на нижнем рукаве. Если клетку заполнить догадкой, требование превратится в недоверие к уже оформленному документу. В этом эпизоде союз возник не из одинаковых интересов, а из общего возражения против способа принимать решение.

До вечера договориться не удалось. Печать сборщика треснула, когда её прижали к плохо выровненному комку глины. Поздняя легенда считает трещину намеренной: будто бы он сломал старый знак власти, чтобы создать новый. Причина была бытовой. Сборщик торопился, глина была суховата, под ней оказался песок. Человеческая склонность видеть судьбу в удачной случайности не принадлежит одним людям.

На следующий день расколотые части использовали как три свидетеля одной сделки. Одну хранил верхний причал, другую — полевые дворы, третью — нижние сборщики. Совпадение сколов позволяло проверить, что предъявленные части принадлежали одному знаку соглашения; содержание отдельно сверяли по копиям записи. Сам по себе такой способ не защищал от насилия и сговора; он делал подмену заметнее. Устройство заслуживает внимания именно своей ограниченностью. Хорошее учреждение не отменяет зло, а уменьшает число мест, где оно может остаться невидимым.

Архив Трёх Порогов: записи, печати и мерный сосуд.

Что было записано

Уговор о трёх рукавах, −742 год.

Перед открытием ворот смотрят верхний столб, столб у ворот и нижний столб. Имя смотревшего ставят возле его отметки. Не видевший отметки не записывает её от своего имени.

Вода для питья и общего приготовления пищи остаётся прежде доли груза. Затем сохраняют проход воды через нижние заводи. Остальное делят по очереди полей и лодок, объявленной до начала работ.

Если проход воды в нижнем рукаве прекратился, очередь пересматривают до следующего открытия. Потерявший очередь вправе требовать объяснения перед тремя держателями печати.

Исправление старой записи помещают рядом с ней. Старый знак не выскабливают.

В уговоре нет современной экологической терминологии. Жители ещё не рассчитывают сложную модель солевого баланса и не умеют заранее определить безопасный режим для всех организмов. Минимальный проход воды выбран по наблюдениям и подлежит исправлению. Представлять его как безошибочное открытие науки было бы столь же неверно, как считать участников неспособными к разумной осторожности без поздних приборов.

Первый пункт устанавливает ответственность за наблюдение. Второй задаёт порядок потребностей, но оставляет трудные вопросы: сколько воды требуется общему котлу, считать ли корм для рабочих животных частью жизненно необходимой доли, кто отвечает за загрязнённый сосуд. Третий пункт даёт процедуру пересмотра. Четвёртый защищает историю решения. Вместе они образуют небольшой механизм, который способен учиться на ошибке, не уничтожая следов предыдущей уверенности.

Мирен подписала уговор не сразу. Ей требовалось, чтобы нижний рукав назвали отдельно, а не включили в неопределённое «остальное». Дом Арек добился предварительного объявления очереди: без него перевозчики не могли распределять рабочее время. Полевые дворы настояли, чтобы потеря одной подачи не отменяла их следующего места. В результате текст оказался длиннее первого предложения Иары и хуже подходил для торжественного чтения. Зато каждая сторона могла объяснить, какую конкретную опасность он для неё уменьшает.

Язык ответственности

В Sha’Ruun источник сообщения отмечается у законченного повествовательного высказывания. Свидетель может сказать, что видел уровень у столба, вывел изменение потока по следам на берегу, услышал сведения от лодочника или цитирует чужую запись. Эти различия важны, но они не превращают язык в машину истины. Можно ошибиться собственными глазами. Можно сослаться на выдуманного лодочника. Можно честно отметить вывод и построить его на плохих предпосылках.

Именно поэтому Иаре нужен помощник, а общине — доступ к рейке. Грамматика помогает сформулировать вопрос к утверждению, но проверка требует места, времени, навыка и права возразить. В верхнем торговом доме могли употреблять все положенные показатели источника и всё равно добиваться выгодного решения. Сборщикам отмелей иногда приходилось говорить на чужом для них престижном варианте языка, чтобы их показания вообще приняли.

В Sha’Ruun четырнадцать падежей. Именная группа несёт число и падеж; показатель источника относится к высказыванию. На слушании это позволяло уточнить, за какую часть рассказа отвечает свидетель. Севу всё равно приходилось переспрашивать: даже безупречно построенная фраза могла оставить место наблюдения неназванным.

Сев перечеркнул своё первое «вода упала» и приписал название столба. Места на табличке осталось меньше. Он сдвинул следующую строку и продолжил запись.

Цена исполнения

Уговор не вызвал дождь. Две лодки дома Арек всё же разгрузили на мелководье; часть товара испортилась. Один полевой двор потерял посев на верхней полосе. В нижних заводях сохранилась молодь, но восстановление улова заняло больше одного сезона. Если судить договор по обещанию немедленного всеобщего благополучия, он потерпел поражение.

Его более скромным результатом стало другое: стороны продолжили совместную работу после первых потерь. Дом Арек получил возможность предъявить определённый счёт за перегрузку, а не обвинять всю дельту. Двор, потерявший полосу, добился участия соседей в промывке почвы. Мирен заставила включить чтение нижнего столба в обязанности оплачиваемой смены. Пока наблюдение считалось добровольной услугой, оно исчезало именно в самые тяжёлые дни, когда люди были заняты спасением собственного хозяйства.

Появились новые злоупотребления. Один работник дважды внёс одинаковое время обхода, потому что боялся потерять плату за пропущенную смену. Другой стал брать подарки за более раннее объявление очереди. Оба случая различали: пропущенное наблюдение и продажа служебного преимущества не были одним проступком. Сев, уже самостоятельно ведший записи, оказался среди тех, кто предложил одинаковое наказание. Иара возразила. Вчерашний ученик хотел чистоты правила; смотрительница видела, что слишком суровое правило заставит скрывать небольшую ошибку до большой аварии.

Решили сохранять запись об отсутствии измерения и отдельно устанавливать причину. За подделку наблюдения отвечали строже, чем за сообщённый пропуск. Такая норма не делала невнимательность добродетелью. Она пыталась устроить обязанности так, чтобы сообщение о неудаче оставалось возможным. Для общества, привыкшего связывать честь с безупречностью, это было трудное изменение.

Лодка без груза

После разгрузки лодок у нижнего причала осталась пустая плоскодонка. Сев задержался возле неё, хотя его уже послали вернуть мерную рейку. Он провёл рукой над бортом, не касаясь мокрой смолы. В детстве ему нравились лодки, которые шли мимо дома легко, без мешков и криков. Казалось, их хозяева знали какую-то другую реку.

Мирен спустилась по сходням с корзиной. Сев спросил, куда пойдёт пустая лодка.

— Домой, если отдадут весло.

Весло оказалось под мешками. Его принёс работник дома Арек, тот самый, который утром сердился на очередь. Мирен взяла его без благодарственной речи, но придержала сходню, пока он поднимался. Сев спросил, можно ли пройти с ней до нижнего столба. Она посмотрела на рейку в его руках.

— Если это не способ заставить меня работать ещё и перевозчицей.

— Я могу грести.

— Вот это уже другой разговор.

Иара отпустила его, велев сперва закончить запись. Сев торопился и поставил табличку сушиться криво. Вернулся, поправил и только потом побежал к воде. Мирен ждала, сидя на низкой опоре. Она передвинула корзину, освобождая ему место, и показала, куда класть рейку, чтобы не зацепить её веслом.

Пустая лодка слушалась непривычно быстро. Сев налёг сильнее, чем требовалось, и вывел её носом к траве. Мирен упёрлась веслом и оттолкнула их от берега.

— Ты всегда так хочешь приехать первым?

Он стал грести осторожнее. Вода перестала бить в борт. За поворотом голоса причала пропали; слышно было, как капли с весла падают в лодку. Сев искоса смотрел на Мирен. В сушильне она говорила резко и не позволяла перебить себя. Здесь она долго молчала, а потом показала низкую ветку, которую они пропустили бы, если бы сидели выше.

На небольшом сухом выступе она попросила остановиться. Корзина была пуста: сосуды следовало забрать из соседнего двора ещё вчера. Сев удивился, что представительница нижних причалов сама ходит за посудой.

— После речи она не возвращается, — объяснила Мирен. — Я пробовала.

Пока она разговаривала во дворе, он удерживал лодку. Ему захотелось когда-нибудь пройти здесь без рейки и поручения, добраться до открытой воды, увидеть, как далеко расходятся берега. Раньше такое желание казалось ему детским: у взрослых всегда имелась причина ехать. Теперь он решил спросить Иару, можно ли выбрать свободный день заранее. Он боялся, что она засмеётся, и ещё больше — что немедленно найдёт ему там полезное дело.

У нижнего столба они остановились для наблюдения. Мирен держала лодку, Сев прочёл отметку и записал её. Потом она попросила показать, где он оставил название места. Он показал без раздражения: из лодки берег выглядел совсем иначе, чем из окна сушильни.

На обратном пути корзина тихо позвякивала. Мирен собиралась вернуть сосуды чистыми и потому отвергла его предложение сложить в них мокрую верёвку. Возле причала Сев уже сам убавил ход. Он хотел, чтобы никто не заметил, как старается причалить красиво. Мирен заметила и ничего не сказала. Когда борт мягко коснулся опоры, она передала ему конец верёвки.

Иара выслушала отчёт о нижнем столбе. Сев остался стоять, хотя разговор был окончен.

— Что ещё?

Он рассказал о лодке. О свободном дне спросил слишком быстро и сразу добавил, что проверит очередь заранее. Иара посмотрела на него с удивлением.

— А ты думал, мы держим всю реку только для работы?

Она не могла обещать ему чужую лодку. Посоветовала поговорить с хозяином и найти спутника, знающего выход из протоки. Сев кивнул. Уже у двери он обернулся и спросил, давно ли она сама была на воде без дела.

Иара взяла со стола пустую чашку и не сразу нашла, куда её поставить.

— Давно, — сказала она. — Напомни мне, когда договоришься.

Иара завершила службу в −734 году, через восемь местных лет после уговора. Мирен позже участвовала в споре о продаже складского места и оказалась на стороне, которую потомки оценивали менее сочувственно. Сев сделался хорошим переписчиком, но не всегда хорошим слушателем.

Дельта в 4200 году

Современный посетитель видит автоматические станции, прогнозы стока и насосные узлы, способные работать без постоянного присутствия смотрителя. Старый ворот сохраняют как действующее учебное устройство. Его открывают не ради экономии энергии и не для изображения вечной древности. На нём легче показать, как ошибка в показании превращается в физическое движение воды и почему резервный ручной режим должен оставаться проверяемым.

На экране нижней станции стоят рядом наблюдение, прогноз и предел достоверности модели. Пустое поле больше не выскабливают резцом; его может незаметно заполнить программа. Поэтому старая проблема возвращается в новой форме. Если датчик перестал отвечать, система вправе оценить уровень по соседним точкам, но обязана назвать число оценкой. Стирание этого различия воспроизводит жест сборщика, желавшего сделать таблицу аккуратной.

Архив теперь хранит множество несовпадающих пересказов уговора. Один прославляет объединяющую власть печати. Другой рассказывает о победе нижних дворов. Третий изображает Иару человеком вне политики, словно выбор того, где поставить измерительный столб, не меняет распределения влияния. Архивисты показывают эти версии вместе. Память общины состоит не в согласии относительно всех предков, а в возможности спорить, не уничтожая чужой след.

Поселение стало частью большой городской области, но не растворилось в ней полностью. На раннем рынке продают ремонтированные корзины, закваску и детали для бытовых насосов. Новые материалы соседствуют со старыми формами: широкие проёмы нужны тем же телам, рифлёный порог удобен под дождём, двор остаётся местом общей еды. Космическая техника не отменяет необходимости высушить перепонку, накормить ученика и договориться с соседом о шуме.

В музее можно увидеть три фрагмента печати. Табличка под ними не утверждает, что это именно те куски, которые держали участники первого уговора. Цепь хранения прерывается; нельзя исключить, что перед посетителем поздняя копия, сделанная для возобновления соглашения. Старые сколы позволяют сравнивать предметы, но не возвращают утраченные имена их хранителей. Некоторым посетителям такое пояснение кажется уклончивым. Архивисты считают его частью того же обязательства, которое когда-то не позволило заполнить пустую клетку выдуманным числом.

В день местного праздника на причале ставят маленькие чаши с угощением для тех, кто остаётся на смене. Не все связывают обычай с Иарой: семьи рассказывают разные истории о его происхождении. Для работающего смотрителя важнее, что чашу приносят вовремя. Иногда внутри лежит подгоревший край — не почётная доля и не обязательный символ, а удачная шутка между знакомыми.

Дети любят пробовать старый учебный ворот. Пока один крутит колесо, другой следит за узким желобом, по которому вода возвращается в резервуар. Рядом всегда кто-то взрослый, но не всякий урок заканчивается объяснением. Бывает, младший просто радуется, что тяжёлая доска впервые послушалась его движения. С этой радостью он уйдёт домой; строгие слова о распределении потоков услышит позже. У города должна оставаться возможность учить не только тревогой.

То, что остаётся ниже по течению

Тем древним вечером, в −742 году, Иара возвращалась к дальнему столбу. Не потому, что не доверяла Севу: его запись уже лежала на столе. Ей требовалось увидеть, как узкая полоска воды проходит вдоль тростниковой кромки. Число на табличке сообщало высоту. Оно не передавало запах застоя, движение мелких обитателей, состояние верёвки на нижней лодке. Опыт не отменял измерение; измерение не вмещало весь опыт.

У Иары болела кожа возле перевязи верхнего векса. Дома оставалась недоделанная крышка. Она остановилась на сухом уступе и ослабила ткань; под ней кожа была влажной и горячей. Сев уже ушёл вперёд. Она позвала его, чтобы спросить про лодку, но он не расслышал за шумом воды. Иара махнула ему идти дальше и сама задержалась ещё ненадолго.

Нижний рукав оставался открытым. У тростника качалось пустое весло, привязанное к борту; дальше, за поворотом, вода ловила последние светлые полосы неба.