Порог мира

Ор-Веш, Харак. Около 4200 года Единого счёта.

Чужой воздух

Когда грузовая платформа остановилась, Ива решила, что город пахнет испорченным ужином. Из открытого окна над площадкой тянуло горячим маслом, кислым тестом и чем-то таким горьким, что у неё свело рот. Дома горечь означала: не ешь, испортилось. Здесь за ней стояла очередь.

— Мы точно будем тут жить? — спросила она.

Лейра попыталась снять с платформы их последний ящик. Нижняя ручка оборвалась, ящик ударился об ограждение, и из щели вылетела костяная застёжка. Ива успела прижать её ногой. Мать сказала слово, которое дома произносила только при закрытой двери.

Очередь у окна засмеялась. Один из покупателей отложил завёрнутую еду, помог опустить ящик и спросил, далеко ли нести. Лейра назвала Верхнюю галерею.

— Тогда ешьте сейчас. Наверху всё остынет.

Он забрал свой свёрток, даже не назвав имени. Ива ожидала, что мать откажется тратить деньги в первый же вечер. Но Лейра посмотрела на оборванную ручку и встала в очередь.

Они ели у стены, положив тёплые лепёшки на крышку ящика. Горькая паста сперва обжигала язык, потом из-под неё появлялся ореховый вкус. Ива доела быстрее матери. За второй порцией они не вернулись: впереди были плата за комнату, покупка клея и несколько дней без заработка. Последнюю крошку Ива сняла с крышки влажным пальцем.

Над площадкой поднимались каменные террасы. Между ними висели переходы, под тентами шевелились огоньки лавок; дальше скала уходила в сумерки. У реки, откуда они приехали, вечер расширял пространство: исчезал дальний берег, вода соединялась с небом. Здесь темнота закрывала один проход за другим, пока город не распадался на небольшие освещённые комнаты под открытым небом.

Лейра стояла, придерживая сложенные верхние вексы дорожной перевязью. После долгой поездки ткань натирала у основания перепонок. Освободить их среди ящиков она не решалась. Ива заметила это, но вместо помощи спросила, далеко ли ещё. Ей хотелось, чтобы хотя бы кто-нибудь сегодня знал ответ заранее.

Комната над проходом

Они поднялись не по той лестнице. Потом нашли нужную, но сверху оказалась дверь, закрытая на время доставки. Женщина с сумкой для бумаг вывела их на обходной ход. На сумке было вышито имя: Вейра.

— Здесь раньше сушили ткань, — объяснила она. — Люди говорят «через сушильню», даже когда идут покупать еду. Если будете спрашивать про Верхнюю галерею, вам покажут ещё два места.

Ива хотела спросить, почему нельзя выбрать одно название. Лейра опередила её:

— У нас дома лестницу звали Новой. Она была старше моей матери.

Вейра засмеялась и подхватила ящик с оборванной ручкой. Последний участок они несли его втроём: мать держала за целую ручку, Вейра — за нижний край, Ива придерживала крышку. Внутри перекатывались прессовые доски и инструменты Лейры. Они звучали так знакомо, что Ива впервые за день перестала смотреть под ноги.

Комната оказалась меньше, чем на присланном изображении. В углу стояла низкая спальная рама, в нише — полка для посуды. Зато окно выходило наружу. Ива открыла его и увидела часть города ниже себя: крыши, резервуар, полоску грузовой дороги. По ней медленно двигались два огня, пропадая за каменным выступом.

Вейра ушла, объяснив, где брать воду и у кого спросить про вывоз обрезков. Лейра развязала дорожную перевязь. Верхние вексы дрогнули, осторожно расправились настолько, насколько позволяла комната. Кожа на её лице была темнее обычного; Ива не стала решать, от усталости это или от злости. Она сняла с матери сумку и повесила на крючок.

— Здесь будет стол, — сказала Лейра.

— Здесь будет негде ходить.

— Значит, стол будет складываться.

— А если тебе надо работать, когда мне надо ходить?

— Будем спорить. Это у нас получается.

Ива рассмеялась первой. Потом заплакала, что испортило ей весь смех. Она злилась на мать за переезд, на себя за слёзы и на эту чужую комнату, в которой звук её плача ещё не успел стать привычным. Лейра села рядом. Объяснение про заказ в мастерской, дорогую дорогу и невозможность вернуться сейчас было готово; она повторяла его себе всю поездку. Но дочери она ничего не стала объяснять. Они посидели, пока с нижнего двора не донёсся звон упавшей посуды.

— Вот, — сказала Ива, вытирая лицо. — Уже кто-то хуже нас устроился.

Чей год на обложке

В ящике лежали три переплётных пресса, инструменты, запас нити и книга, которую Лейра не могла продать. На обложке было вытиснено: «Речные пути. 4028». Ива знала её с детства. Между страницами мать прятала выкройки, записки и однажды — сухую лепёшку, которую потом искали всем домом.

Лейра раскрыла книгу на столе у окна. Нарисованный берег был густо покрыт условными знаками. Пристань, рядом с которой прошло её детство, ещё называлась другим именем. Канал, уже засыпанный к её рождению, шёл через страницу уверенной синей линией.

— Там неправильно, — сказала Ива.

— Там давно.

На обороте карты прежний владелец написал, где его лодка села на мель. Лейра показала запись дочери. Печатная линия обещала проход; рука на полях возражала ей. Хозяин лодки добавил маленькое ругательство, которое Лейра предпочла не читать вслух. Ива разобрала его сама.

На соседней странице стоял год ноль. Он относился к введению Единого счёта. Ещё раньше, в −750, был заключён Договор Единства. Ива пыталась представить людей, которые прожили всю жизнь до нулевого года. Они ведь не ждали, когда начнётся время: у них были собственные названия сезонов, долги с датой возврата, дни рождения. Минус появился возле их лет гораздо позже, в книгах вроде этой.

— А наш уговор? — спросила она.

Лейра нашла −742: распределение воды в Трёх Порогах. Между договором и местным уговором стояли восемь лет. На странице они помещались под одним пальцем; людям, ждавшим воду, пришлось прожить каждый из них.

Имя Иары было напечатано мелко. Рядом шли другие имена, потом список мест, потом рассказ о позднейших спорах. Ива полистала дальше. Ей хотелось найти кого-нибудь из своей семьи, хотя мать уже говорила, что их там нет. Общая история всё равно иногда казалась ей праздником, на который приглашали чужих родственников.

Лейра достала записку с адресом мастерской и положила между страницами. Утром ей предстояло предложить свои руки и инструменты людям, которые видели пока только образцы её работы. Книга осталась открытой на берегах реки. До самого сна Ива чувствовала, будто из окна и со стола на неё смотрят два разных дома.

Долгий день

Наутро она проснулась слишком рано. Кхар’Векс ещё не показался над краем построек, но внизу уже спорили о доставке. Их местные сутки были длиннее земных — двадцать семь часов и ещё немного, если считать земными часами. Сами жители Тексара не просыпались с этим сравнением в голове. Ива знала время по свету в окне, по голосу матери и по тому, успеет ли она поесть до выхода.

Лейра ушла в мастерскую. Дочь получила три поручения: принести воды, купить немного мягкой ткани для обложек и не тратить оставшееся на сладкое. На обороте списка мать нарисовала поворот у резервуара. Дальше шёл ряд стрелок, который Ива считала оскорблением своих способностей.

Через полчаса она стояла у второго резервуара, очень похожего на первый.

Город жил сразу на нескольких уровнях. Внизу пахло нагретыми тормозами и упаковочным волокном; выше — кухнями; под самой скалой воздух был холоднее, и из трещины капала вода. Чьи-то четыре ушные раковины повернулись к внезапному стуку над головой. Кто-то заслонил верхний глаз ладонью, рассматривая груз на подъёмнике. Ива почти не замечала этих движений: для неё они были такими же обыкновенными, как поправить ремень.

На повороте она услышала знакомую мелодию. Дома под неё возили воду. Здесь двое работников пели её, поднимая рулон на тележку, а третий вставлял слова, которых Ива никогда не слышала. Про реку не осталось ничего. Песня теперь ругалась на лестницу.

Подними, подержи,
не спеши отпускать.
У ступеньки спроси,
сколько ей ещё ждать.

Ей стоять — нам идти,
ей молчать — нам ворчать.
Ты мне край подхвати,
я успею поймать.

Последнюю строку они повторяли, пока рулон не лёг на место. Затем певец запнулся, выругался и попросил развязать ремень: затянули не с той стороны. Никто не счёл это дурным концом песни.

Ива спросила дорогу. Один из работников узнал мастерскую, куда ушла её мать, и показал короткий проход. Она решила, что сама тоже почти нашла его. Это позволило поблагодарить без унижения.

Вещи, которые берут с собой

В мастерской Лейра стояла над раскрытым альбомом. Ей дали починить разошедшийся корешок, не заменяя старую обложку. На ней сохранились следы нижних пальцев: владелец много лет брал книгу одним движением. У нового переплёта этих следов не было бы.

Ива положила ткань на свободный край стола. Мать потрогала её и ничего не сказала. Только потом дочь заметила, что купила слишком толстую. Её можно было использовать для футляров, но не для тех обложек, о которых шла речь.

— Я обменяю.

— Завтра. Сегодня уже знаю, где тебя искать.

Лейра получила первый небольшой заказ. Оплата не покрывала весь переезд, но позволяла купить еду на следующие дни. Выйдя, она взяла дочь за нижнюю руку и повела к окну с горькими лепёшками. Ива не стала говорить, что теперь знает дорогу лучше.

Дома они разложили вещи. Инструменты заняли полку, нити — коробку у стены. Речной книге нашлось место в нише, рядом с двумя чашками. Лейра прикрепила к крышке ящика новую ручку; завтра он должен был стать основанием складного стола.

Когда стемнело, из соседней комнаты донёсся тихий звон складня. Исполнитель много раз повторял одно место, всякий раз ошибаясь иначе. Ива сперва слушала, затем начала ждать ошибку, затем разозлилась. Лейра сказала, что у соседей, вероятно, такое же мнение о звуке переплётного пресса.

За окном медленно гасли лавки. Далеко внизу грузовик поворачивал на подъём к депо. В Круглом зале в эту пору могли проверять места перед выступлением; на Сером уступе кто-нибудь ещё собирал полевые вещи; у далёкой реки закрывали затвор. Ива не знала этих людей. Их занятия не складывались для неё в картину мира. Она просто видела, как огни продолжают двигаться после того, как её собственный день уже закончился.

Она написала подруге короткое письмо: здесь везде лестницы; еда сперва ужасная; потом ничего; мать нашла работу. Потом дописала, что из окна видно далеко. Последнюю фразу вычеркнула и написала снова, потому что подруга непременно спросила бы: далеко куда?

Ответа пока не было. Ива оставила письмо на открытой речной книге и легла. Сосед наконец сыграл трудное место без ошибки, но она уже спала и не услышала.